Переселенческий вопрос в национальной публицистике западных окраин Российской империи (1905–1914 годы)

Аннотация. В статье рассматривается отражение проблемы массового переселения из западных губерний Российской империи в белорусской, молдавской и украинской публицистике начала XX в. Источниковую базу исследования составили публикации в национальных газетах и журналах, выходивших в период с 1905 г. до начала Первой мировой войны. Большинство авторов негативно оценивали феномен массовой миграции соотечественников в Азиатскую Россию и в Новый Свет. Пытаясь отговорить читателей от переселения, они прибегали как к экономическим аргументам (трудности ведения хозяйства на новом месте, бедствие большинства переселенцев, альтернативы земледелию и т.д.), так и к «патриотическим», включавшим апелляцию к понятиям «родины», «дома», «земли, данной богом и предками». Белорусские и молдавские публицисты сходились во мнении, что основная причина «бегства» крестьян – это недостаток образования на родном языке. Украинские публицисты рассуждали о последствиях переселения и судьбе самих переселенцев с точки зрения национальной идентичности. Одни считали их «потерянными для нации», другие видели перспективу создания «Новой Украины» в местах компактного расселения на Дальнем Востоке.

Ключевые слова: Переселенческий вопрос, миграции, национальная печать, национальная идентичность, белорусы, молдаване, украинцы.

Resettlement Question in National Periodicals of Western Outskirts of the Russian Empire (1905–1914)

Oleg A. Grom

19

Abstract. The article studies the refection of the problem of mass migration from the western provinces of the Russian Empire in Belarusian, Moldavian and Ukrainian journalistic discourse of the early 20th century. The research is based on the set of publications in national newspapers and magazines published between 1905 and the beginning of the First World War. Most authors negatively assessed the phenomenon of mass migration of their «compatriots» to Asian Russia and the New World. Trying to reduce the spread of resettlement movement, they adopted both economic arguments (the difficulties of running a household in a new place, the misfortune of most settlers, alternatives to agricultural practices, etc.) and «patriotic» ones, including an appeal to the concepts of «homeland», «home», «land given by God and ancestors» etc. Belarusian and Moldavian authors agreed that the main reason for the peasants’ outcome was the lack of education in their native language. Ukrainian journalists discussed the consequences of resettlement and the fate of the migrants in terms of national identity. Some considered them «lost to the nation», while others saw the prospect of creating a «New Ukraine» in the areas of compact settlement in the Russian Far East.

Keywords: resettlement question, migration, national press, national identity, Belarusians, Moldovans, Ukrainians.

For citation: Oleg O. Grom. Resettlement Question in National Periodicals of Western Outskirts of the Russian Empire (1905–1914) // Slavic Studies. Journal of Russian Academy of Sciences. = Slavyanovedenie. 2025. No. 5. P. 18–33. DOI: 10.31857/ S0869544X25050023, EDN: VQKOIC

Переселенческий вопрос в позднеимперской России неоднократно становился предметом исследований как в российской историографии, так и в трудах историков постсоветских стран. Однако в фокусе внимания исследователей традиционно оставались социально-экономические аспекты проблемы, в то время как этнонациональному измерению, за исключением отдельных работ по этнодемографии, уделялось недостаточно внимания. Данная статья посвящена отражению переселенческого вопроса в белорусской, молдавской и украинской национальной публицистике начала XX в., в частности тому, как переселение оценивалось активистами национальных движений, какие угрозы или перспективы видели они в массовой миграции представителей «своих» народов, и как этот феномен влиял на формирование образа нации.

В начале XX в. под влиянием Первой русской революции на западе империи формировались или активизировались национальные движения народов, основную массу которых составляли крестьяне. Важным фактором институционализации этих движений стала национальная периодическая печать, открывшая этим движениям доступ в публичное пространство. В числе прочих вопросов на страницах газет и журналов обсуждался и переселенческий вопрос, не только как социально-экономический феномен, но и как национальный.

Западные окраины в начале XX в., в особенности в связи с проведением столыпинской аграрной реформы, стали важнейшими центрами миграции в Сибирь, на Дальний Восток, в Среднюю Азию и на другие окраины империи. Так, из Бессарабии за десять лет с 1905 г. переселились около 60 тыс. человек [Scutelnic 2008, 111–112], при оценке общей численности населения Бессарабии около 2 млн, из которых 1–1,5 млн составляли молдаване. Районами миграции бессарабских крестьян выступали преимущественно Центральная и

20

Восточная Сибирь, а также Кавказ. В губерниях с доминирующим белорусским населением пик «переселенческой горячки», как часто называли феномен современники, пришелся на 1907–1909 гг., достигнув максимума в 1908 г., когда из региона выехали более 100 тыс. крестьян. С 1910 г. и до начала Первой мировой войны ежегодно выезжали несколько десятков тысяч белорусов. Районами их расселения стали Енисейская, Томская и Тамбовская губернии [Липинский 1978, 122–124]. За годы столыпинской реформы из губерний с преимущественно украинским¹ населением выехали порядка 1,4 млн человек [Шандра 2011, 234]. Наиболее привлекательным местом для украинских переселенцев стал Дальний Восток. Помимо этого, западные окраины (в первую очередь Северо-Западный край) оказались центром трудовой иммиграции в Новый Свет.

В Сибири выходцы с западных окраин чаще всего рассеивались среди общей массы поселенцев либо компактно заселяли относительно небольшие островки территории. Исключение составляли украинцы на Дальнем Востоке, в Амурской и Приморской областях, также известных как «зеленый клин». По данным на 1909 г., их доля достигала в этих областях 40 и 75 % населения соответственно [Сибирь в составе Российской империи 2007, 69–70], а в целом по региону в 1883–1916 г. – 58,6 % [Зелений клин 2011, 7]. Однако надо иметь в виду, что эти подсчеты довольно условны, так как в Российской империи отсутствовала внятная система статистической фиксации этничности, а зачастую основным критерием определения «национальности» переселенцев выступало то, из какой губернии они были родом. Тем не менее, оценка доли украинцев на Дальнем Востоке порядка 50 % кажется правдоподобной. По крайней мере, ранние советские переписи фиксировали примерно такой процент людей, называвших украинский своим родным языком (51,7 % в 1926 г.) [Там же, 12]. Украинское население здесь доминировало в сельской местности, в то время как города были преимущественно великорусскими, что связано, с одной стороны, главным образом с крестьянским характером переселения, а с другой, с быстрой русификацией разнородного населения городов. В целом, по этносоциальной структуре «зеленый клин» в начале XX в. напоминал губернии Новороссии, колонизированные столетием ранее так же в основном выходцами из Малороссии.

Еще один ключевой аспект переселенческого вопроса – это феномен «обратного переселения». Среди разных этнических групп процент вернувшихся значительно варьировался (при этом были и существенные колебания от года к году, связанные, например, с неурожаями). Наибольшая доля обратных переселенцев приходился на Бессарабию: из 60 тыс. выехавших назад вернулись 20 тыс., или 33 % [История Молдавской ССР 1984, 237]. Наименьший процент давала Белоруссия, где из числа переселенцев 1907–1914 гг. назад вернулись только 10,9 % [Липинский 1978, 132]. По подсчетам Н.А. Якименко, из украинских губерний назад возвратились около четверти ранее уехавших [Крайсвітня 2014, 38].

В историографии наиболее детально изучено переселение из Малороссии и Новороссии [Там же, 37–39]. Современные молдавские исследования представлены лишь отдельными работами, посвященными переселению крестьян из Бессарабии в XIX – начале XX в. [Scutelnic 2007; Bolduma 2021]. В целом,

¹ В данной статье преимущественно используется термин «украинцы», поскольку именно так описывали и воспринимали соответствующую этнографическую группу авторы анализируемых источников, вне зависимости от существовавшей в начале XX в. терминологической неопределенности. Вопрос об «истинной» (само)идентификации крестьян начала XX в. и степени их вовлеченности в процессы национального строительства находится за пределами задач данного исследования.

21

ученые касались экономических, юридических и демографических аспектов проблемы. Этнонациональное измерение если и затрагивалось, то в контексте демографии. Отражение переселенческой проблематики в публицистическом дискурсе также относится к числу малоизученных сюжетов. В качестве примера работ подобного рода можно упомянуть недавнюю статью А.А. Иванова и А.Э. Котова, посвященную изучению переселенческого вопроса в правой печати [Иванов, Котов 2019].

В молдавской публицистике переселенческая тематика была впервые обозначена в газете «Moldovanul» («Молдаванин»), издававшейся в 1907–1908 гг. на деньги правительства и продвигавшей консервативную повестку. Основной аудиторией, на которую ориентировалась газета, были молдавские крестьяне. Несмотря на официозный характер газеты, ее редактор-издатель Г.В. Мадан позволял себе некоторые вольности, шедшие вразрез с правительственной риторикой по ряду вопросов, в том числе по переселенческому. В статье «Нужно молдавское образование!» Мадан вложил в уста молдавских крестьян свое видение причин переселения, среди которых уменьшение земельных наделов, ухудшение плодородности почвы, засухи и еврейский гнет. Последнее крайне примечательно, так как во всем проанализированном для данного исследования массиве текстов о переселении в национальных газетах и журналах «еврейское засилье» более нигде не упомянуто. Впрочем, истинной причиной начала массового переселения среди молдаван Мадан назвал недостаток образования: знание – это одно из главных средств в борьбе за существование, лишенные его молдаване проигрывают эту борьбу другим народам на своей собственной земле. При этом программу русской школы Мадан считал недостаточной и неподходящей и требовал немедленного введения преподавания наряду с русским и молдавского языка².

В другой статье, озаглавленной «Куда вы, молдаване?», Мадан отметил, что переселение приобрело массовый характер, затронув сотни и тысячи хозяйств. Он вроде бы поддерживал практику переселения: «Мы не имеем ничего против, чтобы те, кто не может заработать на кусок хлеба себе и детям здесь, в стране предков, ехали в другие земли искать подходящей работы и пропитания […]. Мы не убеждаем никого ни оставаться здесь, ни уезжать». Однако тон этой оговорки и дальнейший текст свидетельствуют именно о желании удержать молдаван от необдуманных решений. Способ переселения, который выбирают молдаване, Мадан назвал «чистым безумием». Им следовало брать пример с русских, которые, прежде чем ехать в Сибирь, отправляют ходоков для изучения условий на месте, планируют расходы, распределяют участки и только после этого перевозят семьи. Молдаване же «едут бедные, наобум, без всякой разведки, словно Сибирь – это рядом за Днестром. И когда после 40 дней пути доезжают до Уссурийского края, просыпаются под голым небом, с причитающими женами, плачущими детьми, потраченными деньгами, не зная, куда сделать шаг, не зная, где их клочок земли». Автор предложил читателям газеты, размышляющим об отъезде, задуматься о том, куда они едут: «У ваших отцов, – писал он, – от самого слова Сибирь были мурашки на коже и волосы вставали дыбом, а вы с такой легкостью туда уезжаете!». Мадан также указывал на альтернативные способы улучшения материального положения населения, например, занятие ремеслом и торговлей, которыми, по его словам, в прошлом активно занимались молдаване³.

² Moldovanul. 1907. № 12. P. 1.

³ Moldovanul. 1907. № 25. P. 1.

22

Другим аргументом против переселения Мадан назвал большое количество ремигрантов. Возвращаясь на родину, они рассказывают, что в Сибири хоть и много земли, но она хуже, чем в Бессарабии. Кроме того, многие переселенцы, по словам автора статьи, «умерли от тоски и печали, обнаружив себя на черной чужбине». Он апеллировал к понятиям семьи, родины: «Да, тоска по твоей земле, по твоему селу, по твоим родственникам, по долинам и холмам, где ты вырос – это великое дело для человека! И только тот, кто вкусил горького хлеба чужбины, знает, что все это значит»⁴. Взывая к «патриотизму» читателей, публицист писал о «сладком нашем молдавском языке», который потенциальный переселенец не услышит более на чужбине. Равно как не встретит людей своей веры, своей внешности, но увидит там испорченный непонятный язык и язычников. «А когда вы уйдете из жизни, – закончил автор, – ваши кости не будут покоиться на кладбище вашего села, рядом с прахом ваших родителей, братьев и сестер»⁵. Таким образом, эмиграция, согласно Мадану, это тяжелый экзистенциальный выбор.

Затронул Мадан и тему добровольности переселенческого движения молдаван. Так, в одном из номеров он опроверг сообщения румынских газет о том, что российское правительство насильно отправляет молдаван в Уссурийский край, напротив, крестьяне едут по доброй воле и выражают неудовольствие тем, что власти не дают разрешение на переселение всем желающим. В Румынии же, по его словам, давно сложилась система распространения «самой бесстыдной лжи» о положении дел в Бессарабии, чем занимались еврейские и социалистические печатные органы⁶.

После закрытия «Moldovanul» осенью 1908 г. периодические издания на молдавском языке были представлены единственным епархиальным журналом «Luminătorul» («Просветитель»). Лишь накануне Первой мировой войны вновь начали издаваться молдавские газеты, которые среди прочих проблемных сюжетов из жизни бессарабских молдаван обратились и к переселенческой тематике. Из публикаций газеты «Glasul Basarabiei» («Голос Бессарабии») наибольший интерес представляет статья «Горе темноты», написанная Владом Казаклиу. Автор рассказал о встрече на вокзале с переселенцами, возвращавшихся в Бессарабию из Сибири. Начал он повествование с довольно примечательной ремарки: «Они не верили, что я молдаванин, зная, что “барин-молдаванин” не будет говорить по-молдавски, – но, когда я доказал, что я свой, тогда они открыли мне свои сердца и рассказали о своих бедах: как обнищали, как едва не умерли с голоду, как от болезни умерли их дети, как смотрели на них другие народы». Далее Казаклиу привел довольно типичную историю неудавшихся переселенцев, в деталях напоминавшую аналогичные рассказы из русских газет и национальных изданий. Помимо этого, Казаклиу вложил в уста переселенцев еще и мотив «тоски по родине»: «Мы жили с двумя мыслями: одна там, другая в нашей любимой и богатой Бессарабии. Когда слышали, как дети говорили о грушах, вишнях, яблоках и остальном, у нас сердце разрывалось от жалости». На вопрос публициста, как они будут жить дальше, переселенцы отвечали: «Едем в Бессарабию, словно к маме, там мы не пропадем, будем работать каждый день и станем “людьми среди людей”». Казаклиу считал, что переселение – это великое несчастие для молдаван. Сибирь – не подходящее место для народа, лишенного «воинственного духа». Молдаване

⁴ Сам Мадан более десяти лет жил в качестве политического эмигранта в Румынии.

⁵ Moldovanul. 1907. № 25. P. 1.

⁶ Moldovanul. 1907. № 29. P. 2.

23

страдают от неприспособленности к климату, там они остаются чужаками. Но самое страшное заключается в том, что они массово покидают Бессарабию, а на их место приходят чужаки, – русские, армяне, немцы, евреи, поляки и другие народы, – которые «находят, слава богу, достаточно мамалыги, и радуются всем благам нашей прадедовской земли. Они знают, что хорошо у нас, а не в Сибири. Только мы этого не видим и не можем понять»⁷.

Во второй части статьи Казаклиу обратился к анализу причин, заставлявших крестьян переселяться. Он отметил, что в Бессарабии практически все сферы деятельности, не связанные с сельским хозяйством, заняты русскими, немцами, поляками и представителями других национальностей, изредка можно встретить едва грамотного молдаванина-лавочника или столяра. Причину того, что «молдаванин без земли пропадает», он видел в «темноте», т.е. отсутствии образования. Переселение в Сибирь – вход для немногих, большинству молдаван следует искать иные пути обретения благополучия. Молдаванин «слеп и глух», ибо живет как жили его прадеды, следуя поговорке «земля родит – зачем нам нужна грамота!». Однако человеку в современных реалиях и для обработки земли нужна наука. В то время как другие народы стремятся к лучшему, молдаване стоят на месте, или бегут в Сибирь. Единственный выход, который увидел автор статьи – это идти по пути просвещения на родном языке. Только национальная школа «покажет нам жизнь мира, научит нас как избавиться от нужды, чтобы мы могли жить здесь, на нашей прадедовской земле, которую все молдаване обязаны защищать, хранить ее, как самое святое наследство, оставленное нам предками». Русская же школа, по его мнению, не даст молдаванам нужных знаний, но в то же время и не превратит их в русских. Казаклиу привел пример поляков, которые своих детей всегда стараются отдавать в польские школы, а не русские, в итоге «они не бегут в Сибирь, но делают все возможное, чтобы добиться лучшей жизни в своей стране». Более того, у поляков, евреев и других народов привилегированные сословия «работают вместе на дело» просвещения народа. Другие этносы имеют собственные школы, а у молдаван на своей родине нет этого права, и они не получат его, пока все образованные соотечественники не объединятся и не будут требовать введения молдавских школ. Но пока этого нет, Бессарабию наводняют чужаки, которые становятся тут господами. Темнота ведет молдаван к отрыву их от земли и исчезновению как народа⁸.

Издававшаяся с 1914 г. молдавская газета «Cuvânt moldovenesc» («Молдавский голос») уже в программной статье обратилась к теме миграции как одной из важнейших проблем, которые будут освещаться в газете: «Многие молдаване, вместо того, чтобы тратить силы, труд и пот здесь, на богатой земле Бессарабии, земле, освященной кровью и костями предков, – покидают страну и едут к чужакам, к черту на кулички, надеясь найти там благополучную и свободную жизнь. И разумеется, ничего не находят, кроме бедности и несчастий»⁹. В «Cuvânt moldovenesc» периодически появлялись сообщения о количестве переселенцев и тех, кто затем вернулся из Сибири, перепечатывались заметки о проблемах переселенцев, например, о голоде в Енисейской губернии зимой 1914 г.¹⁰

Своеобразное развитие переселенческая тематика получила в статье П. Ха-липпы «Молдаване – иностранцы в России». Поводом для ее написания стало

⁷ Glasul Basarabiei. 1914. № 11 (47). P. 1.

⁸ Glasul Basarabiei. 1914. № 12 (48). P. 1.

⁹ Cuvânt moldovenesc. 1914. № 1. P. 1.

¹⁰ Cuvânt moldovenesc. 1914. № 13. P. 5.

24

растиражированное русскими газетами известие о том, что Бессарабское губернское присутствие уведомило молдаван о невозможности переселения на Черноморское побережье Кавказа, так как по закону переселяться туда могут только «чисто русские по происхождению». Из этого, по мнению Халиппы, следовало, что правительство рассматривает молдаван как иностранцев. Однако он считал, что эта новость не должна сильно огорчать молдавское общество: было бы еще лучше, если бы правительство запретило молдаванам переселяться и в другие части империи: в Сибирь, Туркестан и на Амур. Аргументировал автор это двумя соображениями: во-первых, у молдаван есть своя страна и им нечего делать на чужбине, во-вторых, нигде не может быть так хорошо, как в богатой и прекрасной Бессарабии, стране, оставленной им богом и предками. Халиппа советовал крестьянам, прежде чем переселяться, попытаться улучшить жизнь дома. Для этого нужно распространять знания и культуру, с помощью которых можно улучшить хозяйство, либо попытать счастье вне земледелия, например, в ремесле, или торговле. Для аргументации, так же как Казаклиу, он обратился к опыту немолдавского населения в Бессарабии: «Посмотрите, добрые люди, сколько пришельцев приютилось на нашей земле и чувствуют себя так, как мы даже не мечтали! Не пришло ли время и нам, молдаванам, научиться идти по иному жизненному пути?» ¹¹.

Халиппа, несмотря на формальное одобрение запрета на переселение, высказал свое мнение о реальном отношении российских властей к молдаванам: «Где те сладкие речи, которыми нас оглушали русские власти по всем праздникам, что мы, молдаване – самые любимые подданные империи? Где слова нашего бывшего Архиепископа Серафима, который недавно бил себя в грудь, произнося в соборе: “Если кто и любил молдаван, то только Серафим!”»¹². Однако все эти вопросы остались для автора риторическими.

В белорусской печати проблема сельскохозяйственной эмиграции активно освещалась с 1907 г. Автор одной из первых статей на эту тему назвал основной причиной миграции крестьянское малоземелье. Однако, считал он, переселение не сможет решить проблему: в Сибири все лучшие земли уже заняты, а в Туркестане земледелие требовало огромных затрат на ирригацию, что было не по силам выходцам из Белоруссии. Как итог – большинство переселенцев бедствовали, но известия об этом не останавливали поток желающих. Экономические аргументы против переселения автор дополнил «патриотическими»: «Пусть же поймут люди, что ехать теперь в Сибирь – все равно, что в петлю самому лезть. Пусть сами воздержатся, пусть удержат темнейших своих братьев, чтобы не ехали они в чужую страну, потому что в чужой стране и доля чужая, и счастье чужое»¹³.

Многие белорусские публицисты объясняли «переселенческую горячку» не только и не столько аграрным перенаселением, голодом и бесправием, но и «темнотой» крестьян. Они признавали, что земли действительно стало меньше, но даже те, у кого она была, из-за «темноты» вели хозяйство неэффективно. В этом смысле видение белорусских авторов не сильно отличалось от представлений молдавских публицистов. Они подчеркивали, что вне сельского хозяйства «темному белорусу» трудно прокормиться, а неразвитость в крае промышленности дополнительно препятствовало «выпуску пара» из деревни.

¹¹ Cuvânt moldovenesc. 1914. № 17. P. 1.

¹² Там же. P. 1. Серафим (в миру Чичагов Леонид Михайлович) (1856–1937) – епископ (архиепископ) Кишиневский и Хотинский в 1908–1914 гг., уроженец Санкт-Петербурга. В 1928–1933 гг. Митрополит Ленинградский. Репрессирован. См. [Гром 2019].

¹³ Наша ніва. 1907. № 21. С. 4–5.

25

Однако переселение представлялось не лучшей альтернативой, так как большая часть искателей счастья на новом месте бедствовала. Но до тех пор, пока не будут созданы условия для жизни дома, люди, как отмечали публицисты, будут уезжать¹⁴.

В 1908 г. Газета «Наша нива» опубликовала серию статей, посвященных миграции в Сибирь, особенностям жизни там переселенцев и специфике ведения хозяйства. Интересно, что в этих публикациях белорусов не отговаривали от переезда напрямую, а предлагали так же, как и Мадан в Бессарабии, отнестись к такому решению разумно: не ехать на неизвестные земли, не продавать на родине все имущество, а посылать ходоков, внимательно относиться к выбору участков и т.д.¹⁵

Тема отъезда в Сибирь вновь стала актуальной в белорусской прессе в 1913 г., когда началась новая массовая волна переселения. На страницах «Нашей нивы» К. Мацеевич в статье «В своем доме – своя сила» указал на то, что основным мотивом первых переселенцев после 1906 г. стала потеря надежды на решение аграрного вопроса дома. Другим фактором он назвал мифические представления о «зеленом клине» как о территории, где вдоволь земли и можно найти место, которое бы напоминало Белоруссию. Однако в течение последующих лет этот миф был опровергнут, в том числе и рассказами многочисленных вернувшихся переселенцев – стало ясно, что свободной земли мало, а для обустройства хозяйства в Сибири нужен немалый капитал. Но и это не остановило новую волну миграции. Размышляя о ее причинах, Мацеевич пришел к выводу, что белорусский крестьянин, находящийся в плену мифа о Сибири, приносит много горя своей стране. «Он, – написал автор, – перестает думать о том, как исправить, как лучше наладить свою жизнь тут, в своей стране, а думает о том, какое счастье где-то далеко ждет его. Дома начинает он чувствовать себя гостем». Такой человек уже не хочет слушать разговоры о поднятии хозяйства, земстве, кредитных товариществах, Думе и пр., так как это все нужно только тем, кто остается. Однако именно эти политико-экономические надежды стали неотъемлемыми и ключевыми ингредиентами того «коктейля», с которым подавалась крестьянам национальная повестка деятелями не только белорусского, но и других национальных движений. С этой точки зрения, переселенчество выбивало почву у национальных активистов. В качестве альтернативы переезду Мацеевич предлагал организовать своего рода «национальную мобилизацию», чтобы искать способы устроить жизнь на родине¹⁶.

Среди белорусов, помимо внутриимперской миграции, в начале века получила распространение эмиграция за океан. В отдельные годы поток мигрантов в Новый Свет превышал поток отъезжавших в Сибирь. Так, в 1912 г. на восток империи выехали около 16 тыс. белорусов, в то время как в том же году только через порт Либавы, по сведениям «Нашей нивы», из Белоруссии отправились в Америку более 20 тыс. человек¹⁷. Однако в отличие от переселенцев в Сибирь большинство мигрантов в Америку ехали преимущественно на заработки, а процент уехавших безвозвратно был относительно небольшим. Но, несмотря на это, феномен сильно волновал активистов национального движения. «Наша нива» регулярно печатала на эту тему статьи и заметки. Так, в 1907–1908 гг. появилась серия публикаций об Америке, общий посыл которых сводился к

¹⁴ Наша ніва. 1907. № 31. С. 23.

¹⁵ Наша ніва. 1908. № 31–32. С. 452.

¹⁶ Наша ніва. 1913. № 14. С. 1.

¹⁷ Наша ніва. 1913. № 41. С. 2.

26

тому, что условия жизни и труда в США с каждым годом все тяжелее, особенно с учетом экономического кризиса18. В качестве весомого аргумента против переезда подчеркивалось, что за океаном особенно тяжело безграмотным мигрантам, каковыми являлась большая часть белорусских крестьян19. В одной из публикаций католической газеты «Беларус» акцент делался на разнице в менталитете белорусов и американцев, в частности в сфере культуры труда: «А работа эта […], как же она не похожа на нашу работу, где все делается, как говорят, “через пень колоду”. Там же не то, что закурить, носа не имеешь права вытереть во время работы!». Эта разница приводила к тому, что лишь немногие эмигранты могли полноценно устроить свою жизнь за океаном. «И только тогда, – писала газета, – когда уже человек переделается в работящего американца, да научится английскому языку, тогда он станет неплохо зарабатывать»²⁰.

Обсуждалась и тема устройства «национальной жизни» в эмиграции. В одной из таких статей рассказывалось, что в деле эмиграции из России лидерами выступают евреи, затем идут поляки, финны и представители других народов империи. Этот процесс также затронул украинцев и белорусов. Украинцы, подобно литовцам, по мнению автора, хорошо наладили свою жизнь за океаном, они имеют свои национальные организации, издают газеты и журналы. Только белорусы ничего не могут сделать, поэтому живут обособленно, значительно хуже, не объединяясь в сообщества. Из этого следовал вывод, что белорусским эмигрантам надо брать пример с «братьев украинцев и литвинов»²¹.

В качестве альтернативы переселению в Америку и Сибирь на страницах «Нашей нивы» читателям предлагался выезд на сезонные работы в Германию. Автор одной из статей на эту тему подчеркнул, что, во-первых, это привычная для белорусов сельскохозяйственная работа, во-вторых, она, «что важнее, не отрывает людей навсегда от родной земли»²².

В украинских изданиях также широко освещался феномен отъезда в Америку, однако в подавляющем большинстве случаев речь шла о переезде из Австро-Венгрии. Эмиграция за океан украинцев, живших в российских губерниях, была невелика в сравнении с масштабами переселения за Урал и на Кавказ. В молдавской публицистике тема заокеанской миграции практически не нашла отражения. Одна из немногих газетных публикаций на эту тему – стихотворение «Эмигрант», повествующее о нелегкой судьбе переселенца в Америку, содержавшее призыв отказаться от переезда туда: «Дорогие братья румыны, / сидите дома и работайте. / Не езжайте в Америку, / Ибо принесет это вам горе»²³.

Выбор решения в пользу эмиграции за океан объяснялся также активностью многочисленных агентов, которые посещали села западных губерний и рекламировали преимущества переезда²⁴. Пагубность их усилий отмечалась и в украинских изданиях. Например, в статье О. Мицюка «Езжайте в Америку» разоблачалась деятельность агентов, рассказывавших, как переехать в Бразилию. Автор призвал читателей газеты «Село» избегать подобных схем, а отправляться в путь исключительно в том случае, если родственники и знакомые обещают оказать помощь²⁵.

¹⁸ Наша ніва. 1907. № 36. С. 7.

¹⁹ Наша ніва. 1908. № 1. С. 6.

²⁰ Беларус. 1914. № 20. С. 3.

²¹ Наша ніва. 1910. № 4. С. 59-60.

²² Наша ніва. 1913. № 13. С. 1.

²³ Viața Basarabiei. 1907. № 2. P. 2.

²⁴ Наша ніва. 1913. № 1. С. 1.

²⁵ Село. 1910. № 14. С. 4.

27

Среди анализируемого массива периодики украинские газеты и журналы дают наиболее богатый материал по переселенческой тематике. По содержанию эти публикации можно разделить на четыре группы:

1. Информационные заметки о переселении (сколько людей, откуда и куда выехали или вернулись).
2. Рассказы о злоключениях и бедственном положении вернувшихся переселенцев.
3. Рассказы о жизни украинцев в сибирских и американских «колониях».
4. Аналитические тексты о роли феномена переселения с национальной точки зрения.

Первые две не были чем-то специфическим. Материалы, подобные им, широко распространялись в региональной печати, как в русской, так и в национальной. Но, в отличие от молдавской и белорусской публицистики, украинская не ограничивалась пересказом отдельных историй. Здесь можно встретить даже научные и квазинаучные исследования о постановке переселенческого процесса как по стране в целом, так и на Украине в частности, таких как, например, статья М. Гехтера «Переселение»²⁶. На публикациях из третьей и четвертой групп следует остановиться подробнее.

Освещение жизни в районах активной украинской колонизации, как правило, было представлено письмами «сознательных украинцев», живших в Сибири и на Дальнем Востоке. В качестве примера можно привести публиковавшиеся в крупнейшей украинской газете «Рада» «Письма с Дальнего Востока» за авторством востоковеда и общественного деятеля П.М. Гладкого. Он конструировал в «письмах» образ «Новой Украины» – земли на Дальнем Востоке, где украинцы составляли большой процент населения²⁷. Однако украинское общество там, несмотря на наметившийся рост национальной жизни, оставалось достаточно инертным, а национальное единение и сознательность проявлялись преимущественно в дни шевченковских праздников²⁸. Схожие мысли высказывали и другие корреспонденты газеты, как, например, автор письма, писавший, что сознательность украинцев в городах Приморской области хоть и существует, но люди не склонны объединяться на национальной почве²⁹.

Отдельной темой стала жизнь ссыльных украинцев в Сибири. Например, газета «Село» поместила статью про кружок в Туруханском крае, собравший пожертвования на памятник Т.Г. Шевченко. Сообщалось, что у них именно в ссылке пробудились любовь к Украине и национальное сознание: «Теперь мы только поняли, что такое родной край! Теперь мы вспомнили про нашего украинского отца Тараса Шевченко. Теперь-то мы знаем, как ему было бедному тяжко в неволе за родным краем и как у него болело сердце за бедный народ украинский»³⁰.

Отдельный интерес проявлялся к попыткам организовать в Сибири и на Дальнем Востоке различные национальные институции, а также издавать украинские газеты. Так, в 1909 г. во Владивостоке, как сообщала «Рада», газета «Понедельник» имела украинский отдел³¹. Согласно заметке в газете «Село», в Чите в 1910 г. вышел первый номер прогрессивной газеты «Думы» (вероятно, имелась в виду газета «Думы Забайкалья», 1910–1913 гг.), которую предполагалось издавать на русском, украинском и монгольском языках³². В 1912 г. газета

²⁶ Літературно-науковий вісник. 1910. Т. 50. С. 175–188.

²⁷ Рада. 1912. № 41. С. 2.

²⁸ Рада. 1912. № 45. С. 2; № 80. С. 2.

²⁹ Рада. 1912. № 80. С. 3.

³⁰ Село. 1910. № 24. С. 4.

³¹ Рада. 1909. № 90. С. 3.

³² Село. 1910. № 41. С. 2.

28

«Рада» написала, что русские газеты Владивостока прогрессивного направления хорошо относятся к «украинскому делу», а одна из них даже регулярно перепечатывает фельетоны из «Рады»³³.

Отдельный интерес представляют материалы об украинских старожильческих поселениях, так как их история воспринималась как модель эволюции «колоний», создававшихся в начале XX в., в будущем. Так, в журнале «Рідний край» украинский писатель и историк А.Ф. Кащенко опубликовал очерк «Перерод»³⁴. Автор предварявшей его редакционной заметки, озаглавленной «Украинские переселенцы», рассуждал о национальном измерении переселенческого вопроса, обращаясь к мотивам «отрыва от почвы» и «тоски по родине». К перспективам сохранения культуры и идентичности украинцев в Сибири он отнесся скептически. «Вот то зло, – писал он, – что наши переселенцы-украинцы, отрываясь от родного края, от родной стихии, попадая там, в далеком краю, в чужой поток, – (будь то великорусский, будь то “инородческий”) – не имеют ни своей силы, ни чьей-то помощи, чтобы удовлетворить врожденную любовь к родному слову, у них нет того, кто помог бы создать хотя бы маленький национальный очаг, для освещения, для согревания души тех людей, что так тоскуют, печалятся за всем родным на далекой чужбине». Примером обратного он называл галичан, которые активно создавали национальные институции в Америке. Сибирь же, по его словам, – это огромная tabula rasa с точки зрения национального дела среди переселенцев³⁵.

Очерк Кащенко начинается с рассказа о посещении им так называемой Уральской Малороссии – группе сел на Урале, куда когда-то были переселены крепостные для работы на заводах Демидова. Автор нарисовал безрадостную картину этого края: пейзаж представляет собой заснеженные пустоши, где когда-то рос лес. Он подчеркнул, что эта картина, «несмотря на все ее величие, угнетала душу своей мертвой тайной». Второе разочарование ждало автора при виде детей, от которых он пытался услышать украинскую речь, но смог лишь вычленить отдельные украинизмы в их великорусском языке. Одежда тоже не выдавала в жителях села «малороссов» и была типично сибирской³⁶. Даже антропологический облик жителей казался ему чуждым: «Может из-за этой чужестранной одежды, может из-за моего угнетенного настроения, я не разглядел ни одного украинского типа». Поселяне, по его словам, «скорее походили на киргизов, или вотяков, чем на украинцев»³⁷. Тем не менее, при разговоре местные жители признались, что они «малороссы», но попытка с ними заговорить по-украински привела к отрицательному результату: «Да мы по-хохляцкому не знаем». В доме одного из селян он также не заметил практически ничего украинского. Даже знакомство со старожилами выявило, что они практически все забыли язык и обычаи. Однако, один из них, убедившись, что «барин» пытается заговорить по-украински не для того, чтобы поиздеваться, перешел «на полузабытый родной язык»³⁸. Он признался, что не забыл язык, но тут на нем не с кем говорить, только со старыми родителями, в то время как большинство просто насмехаются над малопонятной им речью. Утрату идентичности собеседник Кащенко связывал с «мешаниной» крестьян из Малороссии с выходцами из других губерний³⁹. Вторая часть статьи посвящена рассказу старого

³³ Рада. 1912. № 140. С. 4.

³⁴ Зерно, утратившее чистоту сорта.

³⁵ Рідний край. 1908. Ч. 11. С. 2.

³⁶ Там же. С. 8.

³⁷ Там же. С. 9.

³⁸ Там же.

³⁹ Там же. С. 10.

29

деда-поселенца о страданиях утративших родину людей, оказавшихся на «проклятой богом земле»⁴⁰. Рассказ автора очерка должен был служить своеобразным посланием для желающих переселиться и примером того, что будет означать для них отрыв от родной земли.

Опасения утраты идентичности были частым мотивом «писем из Сибири». Их авторы пытались давать советы поселенцам. Так, общественный деятель из Владивостока П. Кутенко советовал селиться только в тех селах, где уже живут украинцы, чтобы не утратить своего «я». Но лучшим решением, по его мнению, было все же остаться на родине⁴¹.

Туманные перспективы сохранения переселенцами исходного этнографического типа стали одним из лейтмотивов теоретических публикаций в украинской прессе. Интересна статья А.К. Мицюка «Переселение с украинской точки зрения», опубликованная в харьковской газете «Сніп» («Сноп»). Начинается она с тезиса о том, что никто не заботился о создании поселений в Сибири по национальному признаку. Наоборот, все происходило стихийно, что привело к «смешению языков». Разноплеменным поселенцам неизбежно приходилось вырабатывать общий язык, зачастую состоящий из слов, набранных из разных говоров. Однако особенности психологии представителей разных народов мешали взаимопониманию переселенцев и крайне затрудняли гражданскую солидарность⁴². Обосновывая этот тезис, Мицюк сослался на исследователя переселенческого вопроса Ю.Ю. Соколовского, который утверждал, что между представителями разных этнографических групп часто случаются перебранки. В то же время в местах, где «поселенцы» являются выходцами из одной губернии или губерний близких друг другу по этнографическому составу, подобная конфликтность не отмечалась. Связано это было не только с особенностями менталитета, но и с хозяйственно-экономическим фактором, так как способы ведения хозяйства в разных губерниях различались⁴³.

Далее Мицюк задался вопросом – кем станут по национальности переселенцы таких смешанных колоний? Он утверждал, что в смешанных переселенческих селах идет «денационализация» украинцев, которые под влиянием представителей других народов «превращаются в новый этнографический тип перевертыша – сибиряка»⁴⁴. Интересно, что эта идея не была специфически украинской. Аналогичные мысли высказывались современниками и относительно угрозы «обынородничания» русских переселенцев [Сибирь в составе Российской империи 2007, 29].

Но и создание моноэтничных поселений Мицюк не считал решением проблемы, так как даже в них процесс потери национальной идентичности не остановится: «Для нас бесспорно, – писал он, – что украинцы не только по названию, а настоящие украинцы за границами природы, стихии Украины, как это не тяжко констатировать, не могут воспитываться». Доказывая этот тезис, он предложил определение нации, которое включает три признака: а) историческую традицию данного народа, б) особость этнографического типа, в) обладание народом какой-либо явной территорией так густо, чтобы получалось численное превосходство над людьми других наций. В случае отсутствия всех трех этих признаков индивид не мог относиться в полной мере к той или иной нации⁴⁵.

⁴⁰ Рідний край. 1908. Ч. 12. С. 7.

⁴¹ Маяк. 1913. № 8. С. 12.

⁴² Сніп. 1912. Ч. 11. С. 2–3.

⁴³ Там же. С. 3.

⁴⁴ Там же.

⁴⁵ Там же. С. 4.

30

Рассуждая о сущности нации, Мицюк привел пример выдуманного украинского села в Киргизском крае или Туркестане, рядом с которым находятся иноплеменные поселения, а вокруг кибитки аборигенов. Он утверждал, что весь этот конгломерат будет вырабатывать свои собственные ценности, отличные от идеалов исходных наций, причем аборигенный компонент будет доминировать, так как именно коренные жители стоят ближе к местным природно-климатическим условиям. «Действительно, – писал он, – куда можно пристроить жителю Киргизии или Туркестана автономные, федералистские, или идеи свободы Богдана [Хмельницкого], Выговского, Мазепы, Полуботка, выборных людей из Украины в Екатерининской комиссии 1767 г., киевского Кирилло-Мефодиевского братства, членов первой и второй государственных дум, украинских деятелей, публицистов, ученых и др. в их своеобразной местной оригинальности». При этом сами аборигены стоят на пороге национального возрождения, а значит именно их интересы в крае будут господствующими. Украинские и другие переселенцы, подстраиваясь под большинство, фактически приобретут черты уже другой нации. В качестве доказательства он утверждал, что встречал в крае русских интеллигентов, которые учили киргизский язык и даже «совсем окиргизились»⁴⁶. Таким образом, переселенцы, прежде всего интеллигентные, будут скорее искренне сочувствовать местным интересам, чем нуждам исторической родины.

С точки зрения сохранения культурного прошлого переселенцы, оторвавшись от родного края, будут вынуждены считаться с традициями Туркестана и Киргизии, за которыми стоит глубокая древность. Уже для детей переселенцев культурное прошлое Украины станет чужим и со временем забудется⁴⁷. Язык, по мнению Мицюка, также будет утрачен, поскольку иные условия жизни, природа, объекты быта, одежда приведут к замене «старых слов». Вместе с тем исчезнет и «украинская психология», вместо которой выработается новая, соответствующая новому месту, его климату и другим условиям существования. Так, национальная поэзия и песенная культура, тесно связанные с объектами родной природы, со временем станут чуждыми для переселенцев. В иных природных условиях, с иными строительными материалами будет утрачено и своеобразие национального жилища. Таким образом, со временем исчезнет большая часть того, из чего, по мнению Мицюка, слагается особость этнографического типа⁴⁸.

Проблемой считал Мицюк и крестьянский характер колонизации. Крестьянин, по его мнению, – это тот тип человека, в котором национальность проявляется не так ярко и который при определенных обстоятельствах, например, в условиях эмиграции, легко денационализируется. Таким образом, переселяясь в Сибирь, Туркестан, Закавказье, Канаду, Бразилию и другие страны, украинцы забудут традиции, этнографический тип и собственную территорию, так как в переселенческих районах они почти нигде не составляют большинство. Общий вывод автора статьи состоял в том, что «украинской нации за пределами территории Украины не может быть», а «переселение – это кровопускание из живого национального организма и поэтому с украинской национальной точки зрения – вредно». Фактически, он объявил всех эмигрантов потерянными для нации. Задачей же «сознательных украинцев» в этом контексте должна стать забота о том, чтобы всем соотечественникам нашлось место на родине⁴⁹.

Скептические оценки перспектив и текущего состояния украинской идентичности переселенцев стали общим местом в публицистическом дискурсе.

⁴⁶ Там же. С. 5.

⁴⁷ Там же. С. 6.

⁴⁸ Сніп. 1912. Ч. 12. С. 2–5.

⁴⁹ Там же. С. 6.

31

Так, общественный деятель и публицист В. Садовский по личным наблюдениям, сделанным в Приамурье, писал, что «украинская одежда и песня не выдерживают конкуренции» с великорусской, а при посещении украинских поселений ему не довелось встречаться с «сознательными интеллигентами»⁵⁰. Переселенцев-украинцев он называл «пушечным мясом» для осуществления «невыполнимых» имперских проектов на Дальнем Востоке и считал их потерянными для своей родины⁵¹.

Однако по миграционному вопросу существовали и иные суждения. Например, анонимный автор статьи «Работа землякам на чужбине» в «Раде» не считал, что переселение ведет к утрате национальной идентичности: «Украинцы, давно поселившиеся там, среди чужих людей, ощущают себя все же украинцами, сохранили свой язык и обычаи, и придали украинский облик тем селам, в которых живут. Даже больше – они ищут своего, родного». В статье содержался призыв к интеллигенции не оставлять этот порыв без внимания и взять на себя заботу о переселенцах хотя она практически «забыла об этих людях», и, подобно Мицюку и Садовскому, перестала считать их частью нации. Но национальная жизнь переселенцев продолжалась и требовала удовлетворения культурных нужд «в форме своей родной книжки, песни, школы» и т.д. Статья заканчивалась выражением веры в то, что работа интеллигентов, живущих как на родине, так и «в колониях», может обезопасить народ от денационализации и оказать «немалую услугу родному краю, так как переселенцы с ним не порывают связей»⁵².

Еще один подход состоял в попытках переосмысления переселения украинцев на Дальний Восток по аналогии с колонизацией Новороссии. В статье «Дальний Восток и его заселение» говорилось о глобальной роли украинцев в процессе освоения края: «Тот “Зеленый клин” мог бы стать нам второй Украиной, а для России – второй Новороссией. Наш украинский народ мог бы завоевать эту страну силой плуга, как завоевал когда-то черноморские степи». Это имело бы значение не только для украинцев и России, но и для европейской культуры в целом, в контексте ее противостоянии с Азией. Однако автору эта перспектива казалась достаточно проблемной, так как украинцы «на клинах» Дальнего Востока «вынуждены будут прозябать в убогой жизни, если не растворятся в монгольском море»⁵³. Главная же сложность заключалась в том, что в Новороссии народ мог опереться на территориально близкую родину, а на Дальнем Востоке он отделен от нее тысячами километров и столкнулся не с более слабой культурой, а с великими и древними цивилизациями Китая и Японии⁵⁴. Но так или иначе, при такой оптике переселение украинцев уже виделось не как потеря многочисленных потенциально сознательных соотечественников, и не как трансформация украинцев/малороссов в некую новую общность, но как создание новой части национального пространства, «Новой Украины».

Таким образом, переселенческий вопрос стал одним из наиболее заметных сюжетов на страницах национальной периодики западных окраин Российской империи. Белорусские, молдавские и украинские публицисты освещали его как с социально-экономической (в чем пересекались с общерусским публицистическим дискурсом), так и с национальной точек зрения. Общим местом в их статьях стало в целом негативное отношение к феномену массового

⁵⁰ Літературно-науковий вісник. 1911. Т. 56. С. 131.

⁵¹ Там же. С. 142.

⁵² Рада. 1909. № 98. С. 1.

⁵³ Рідний край. 1909. Ч. 17. С. 3.

⁵⁴ Там же. С. 2-3.

32

переселения соотечественников в Азиатскую Россию или Новый Свет. Об этом свидетельствуют многочисленные публикации о бедственном положении поселенцев и муссирование темы их возвращения. С другой стороны, авторы аналитических текстов пытались осмыслить феномен миграции. Они понимали, что в ее основе лежат объективные экономические причины, толкавшие крестьян-соотечественников на поиск лучшей доли на чужбине. Поэтому ряд публикаций выдержан в нейтральном ключе, а их авторы стремились дать читателям советы относительно рационального подхода к переселению. Но более частым посылом были попытки отговорить потенциальных переселенцев, для чего привлекался ряд аргументов. Во-первых, это апелляция к понятиям «родины», «дома», «земли, данной богом и предками». Во-вторых, демонстрация чуждости Сибири (и других мест), суровости климата, несовместимости условий жизни и ведения хозяйства с «национальным характером». В-третьих, речь шла о призывах к поиску альтернативных путей улучшения жизни, например, путем внедрения более эффективных сельскохозяйственных практик или ухода в ремесло, торговлю, промышленность и другие не аграрные сферы деятельности. В молдавской и белорусской прессе выдвигалась идея, что с «переселенческой горячкой» можно бороться путем развития национального образования и распространения среди народа знаний. Примечательно, что в украинской публицистике подобные трактовки не получили распространения⁵⁵.

В целом украинская публицистика в анализе переселенческой проблематики была более глубокой и разработанной. Авторы газетных и журнальных публикаций выработали несколько моделей восприятия ее национального измерения. Первая заключалась в том, что переселение – это отторжение людей от «национального организма», трактуемое в духе географического детерминизма. Уехавшие, оторвавшись от «естественной» природной среды, неизбежно утратят исходный национальный тип и будут потеряны для нации. Противоположный подход опирался на опыт жизни украинских переселенцев в Америке (преимущественно выходцев из Австро-Венгрии) и отчасти на «зеленом клине». Люди, живущие в диаспоре, не только не утрачивают этнической идентичности, но и демонстрируют еще большее «стремление к родному». Связь между оставшимися и уехавшими полностью не исчезает и «возрождение» в диаспоре, таким образом, вносит свой вклад в общее национальное возрождение. Некоторые публицисты шли дальше и представляли районы массовой миграции украинцев на Дальнем Востоке «Новой Украиной», или «второй Новороссией». В этой оптике переселение рассматривалось как своего рода инструмент расширения национального пространства.

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ

Беларус. Газета, Вильно, 1914

Літературно-науковий вісник. Журнал, Киев, 1910, 1911

Маяк. Газета, Киев, 1913, 1914

Наша ніва. Газета, Вильно, 1907, 1908, 1913

Рада. Газета, Киев, 1909, 1912

Рідний край. Журнал, Киев, 1908, 1909

Село. Газета, Киев, 1910

Сніп. Газета, Харьков, 1912

Cuvânt moldovenesc. Газета, Кишинев, 1914

Glasul Basarabiei. Газета, Кишинев, 1914

Moldovanul. Газета, Кишинев, 1907

Viața Basarabiei. Газета, Кишинев, 1907

⁵⁵ Одно из немногих исключений: Маяк. 1914. № 3. С. 13.

33

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Гром О.А. Между православием и русификацией: бессарабские архиереи конца XIX – начала XX в. и их молдавская паства // Новое прошлое. 2019. № 2. С. 146-167.

Зелений клин. Енциклопедичний довідник. Владивосток: Вид-во Далекосх. Федерал. Ун-ту, 2011. 288 с.

История Молдавской ССР. С древнейших времен до наших дней. Кишинев: Штиинца, 1984. 546 с.

Крайсвітня Ю.В. Українська історіографія переселенського руху з українських губерній в роки столипінської аграрної реформи // Гуржіївські історичні читання. 2014. Вип. 7. С. 37-39.

Липинский Л.П. Столыпинская аграрная реформа в Белоруссии. Минск: Изд-во БГУ, 1978. 222 с.

Иванов А.А., Котов А.Э. Русские консерваторы и переселенческая политика правительства (конец XIX - начало XX в.) // Вопросы истории. 2019. № 2. С. 60-75.

Сибирь в составе Российской империи. М.: Новое литературное обозрение, 2007. 268 с.

Шандра В.С. Переселення українських селян до Сибіру у 1861–1917 рр.: чинники та наслідки // Проблеми історії України ХІХ - початку ХХ ст. 2011. Вип. 19. С. 228–242.

Bolduma V. Statistica - sursă de cercetare a emigrației populației din Basarabia la sfârșitul secolului XIX - începutul secolului XX // Metodologii contemporane de cercetare și evaluare, Științe umaniste. Chișinău: CEP USM, 2021. P. 29-34.

Scutelnic V. Migrațiunea țăranilor din Basarabia în Caucaz, Kuban, Siberia și Extremul Orient (a doua jumătate a secolului al XIX-lea - începutul secolului al XX-lea // Destin Românesc. 2007. No. 3-4. P. 115-132.

Scutelnic V. Legislația imigraționistă rusă și exodul populației basarabene la fnele secolului al XIX-lea - începutul secolului al XX-lea // Revista de Istorie a Moldovei. 2008. No. 3(75). P. 107-113.